Гендрунд Кровавая Борода: Убийства Приносят Мне Радость... (с) Д. Баллок

Часть первая

Глава Первая

Жизнь странная штука. Она течет подобно какой-нибудь величественной спокойной реке, никем не контролируемая, но всеми замечаемая. Человек рождается, его кладут в люльку и пускают по течению этой реки, он плывет, не замечает быстрин и омутов, просто живет. Иногда люлька попадает в могучий глубокий водоворот и когда уже нет надежды, она оттуда выныривает.. А порой на какой-нибудь днище её цепляет обычная коряга и лодочка переворачивается. Жизнь это река, в которой каждый листочек на поверхности уникален по-своему. Просто какие-то листочки люди замечают, а какие-то нет, и причины на то разные. Это могут быть родные, за которых трепещет сердце, могут быть известные личности, которые попадают в область людского внимания даже по не воле. А иногда листочек выделяется из общей флотилии какой-то необычной чертой. Повторюсь, сколько черенковых корабликов на воде, столько и историйМне суждено поведать Вам лишь одну такую, но, быть может, она окажется интересной?
Айронфордж, обдуваемая ледяными ветрами твердыня детей Титанов. Высеченная во граните крепость, снаружи которой лютый холод, а внутри пылающий огонь гигантского горна. А вокруг города, в гигантской каменной горной каверне расположилась собственно величественная столица дварфов, с её возвышающимися к потолку подобно сталактитам дворцами и грязноватыми покосившимися хижинами, в кривобоких тусклых окнах которых горят сальные свечки. И вот в одном таком домике, к слову, он находился в одном из самых дешевых и неблагоприятных районов Айронфорджа у ворот города, у городского рынка и сразу же у коридора к центральному горну. От центра города сюда проникает непрекращающийся даже ночью звон молотов, запах угля и различных средств, применяющихся в кузнечном деле. В окно, выходящее на базар, проникали тысячи ароматов: начиная пряностями и свежим хлебом, кончая скипидаром и топленым бараньим жиром. Ворота города приносили в жизнь вечную болтовню, стук копыт и скрип несмазанных телег, вонь навоза и пьяные песни стражников. И вот в таком чрезвычайно веселом месте, сгорбившись над заляпанной порванной книгой, сидел молодой дварф и читал, то нервно теребя кроваво-рыжую, местами прожженную бороду, то хватаясь за голову и откидываясь назад. Этого несчастного жителя великой горной твердыни звали Ругерт, происходил он из клана Бронзобородых и рода Кровавобородых, или Кровавых Бород, как их иногда называли для красоты и звучности. Имя это было дано семейству отнюдь не из-за каких-то несветоугодных поступков, просто растительность на голове представителей сего рода была алого, даже кроваво-багрового цвета. К слову, этот род был не самым успешным. Никаких аристократических корней он не имел, составляли его в большинстве своем низкосословные ремесленники и рядовые солдаты Армии. Можно сказать, что более обыденного и обыкновенного рода во всем Кхаз Модане не сыскать. Верней, как раз таки, таких, как этот род, по всему королевству его величества Магни разбросано неимоверное количество, на рядовых дварфов никто внимания не обращал, а они того и не требовали. Вернемся к истории. Последний на тот момент представитель семейства, юный Ругерт отчаянно учил теорию кузнечного дела. Верней, учил он её не ради самих знаний, то есть, не ради того, чтобы где-нибудь кому-нибудь рассказать заикаясь несколько сотен рун, выведенных на гнилом пергаменте. Дварфы народ не такой, «Не словом, а делом!» гласит старая поговорка этого горного народа. Ругерт, этот багряновласый дварф, пытался по книгам освоить практику. Мать его умерла год назад от странной кожной болезни. Она работала в дубильной мастерской, красильщицей, постоянно имея дело с ядовитыми экстрактами, которые напрочь убивали всё живое, но зато давали сочный яркий цвет при попадании на кожу, ткань или иной материал. Руки бедной женщины постоянно были покрыты кровоточащими струпьями и гнойными язвами, что уже стало для неё привычным делом как говорится, и к элекку на заднем дворе можно привыкнуть, если его бивень каждый день будет стаскивать с Вас шапку под дороге на работу. Энгрува (именно так нарекли эту мужественную дварфийку родители) свыклась с постоянной болью и уже не обращала на раны большого внимания. Как однажды утром она проснулась от страшной боли по всему телу и обнаружила кровавые нарывы на плечах, груди, животе, ногах и лице. За ночь казавшиеся обыденными язвы распустили свои корни по всему телу. Встать и уж пойти на работу женщина не смогла. К вечеру нарывы раскрылись, испустили черный гной и женщина скончалась в ужасных муках. И с тех пор Ругерт остался один, брошенный в суровый воняющий и бородатый быт дварфийской реальности. Жизнь оказалась для этого листочка полной суровых порогов и цепких водорослей. Работу юный дварф находил с трудом. Если и находил вообще. Приходилось таскать мешки с зерном для пекарен, тягать пачки тяжелой материи, перекатывать огромные бочки эля, и за всё получать жалкие гроши, на которые можно было купить немного пропитания и оплатить налог на их прогнившую покосившуюся хибару. Именно по этой причине Ругерт вместо того, чтобы бодро стучать тяжелым молотом по медным заготовкам подобно другим молодым дварфам сидел у тусклой свечки и впивался уставшим осоловелым взглядом в книгу. Уже неделю он пытался найти наставника. Каждый день этой недели он вставал спозаранку и плелся к Великому Горну, где утром только-только собирались кузнецы на работу, еще не отошедшие от вечерней пьянки, сонные и зевающие. Кто-нибудь таки бросал хмельной взгляд на дварфа с алой бородой и подзывал к себе, давая в руки молот и указывая молча на слиток меди. Задание было разным, в основном, нужно было сковать либо заготовку для меча, либо какую-нибудь часть доспеха несложную, накладку наруча например. Но Ругерту катастрофически не везло. Либо молот соскользнёт и будущий меч окажется кривым, либо в меди попадется тяжелая примесь и она не расплавится толком, что тоже сулило неудачу. Как Вы поняли, учитель не находил горе-кузнеца, и с каждым днем он всё больше и больше отчаивался. Но однажды, когда Ругерт брёл по Великому Горну, ловя сердитые взгляды мастеровитых дварфов, он увидел хромого кузнеца, стучащего молотом по самой плохой, кривой и отбитой наковальне в углу площади. К этому кузнецу подошел небогато одетый солдат в форме пехоты Кхаз Модана и протянул наплеч, разрубленный пополам топором. Любой другой кузнец бы зарядил за такую несложную, но очень обманчивую работу немыслимые деньги, но этот калека тепло, но устало улыбнулся и что-то тихо сказал, принимая доспех. Ругерт понял, что пожалуй это его единственный шанс. Единственный лучик света, проникающий сквозь свинцовые тучи грядущего будущего. И рыжебородый юнец направился к кузнецу-хромоножке. Груг, а именно так звали этого кузнеца, с радостью принял в подмастерья юного дварфа. Дни шли, Ругерт постепенно перенимал таинства кузнечного дела. Какой металл для чего лучше, какой температурой нужно обрабатывать заготовку для получения того или иного эффекта, какие формы доспехов наиболее удобны и крепки - всё это плавно ровненькими штабелями укладывалось на полки памяти рыжебородого. Ругерт уже принимал кое-какие несложные заказы сам и с рвением и старанием работал над ними, иногда даже ночью. Наверное, Ругерт и Груг и работали бы славно и долго, дополняя друг друга: сильный и молодой Ругерт помогал мудрому, но старому и больному Гругу, и наоборот, если бы не несчастный случай, произошедший в, казалось, самый обычный осенний день. Как сказано выше, Груг был стар и различные болезни надежно обосновались в его теле, пользуясь немощностью кузнеца. Зрение старца тоже начало слабеть и ему уже очень трудно было различать четко предметы перед ним. Вот и однажды Груг, ковыляя, шел к Великому Горну, сильно шатаясь и опираясь на трость. Идя вдоль огромного рва, полного кипящей лавы, старик незаметил под ногой булыжник и споткнулся. Судьба жестока, и полетел мудрый кузнец прямиком в огонь земных недр, сгинув там и прекратив свое существование на этом свете. Когда открылась эта печальная новость, Ругерт был разбит горем. Ведь Груг стал молодому дварфу почти как отец, и слишком больно было потерять его вот так глупо и внезапно.
После смерти хромого кузнеца его место у Великого Горна перешло Ругерту. Горе утраты уже немного отступило от дварфа и он постепенно вернулся к деятельности. Дни бежали, дешевый календарь на стенке домика Ругерта судорожно менял листочки с цифровыми рунами. Когда-то молодой "Подковник", как называли новичков старожилы-кузнецы, последний из рода Кровавобородых стал добротным, мастеровитым умельцем молота и наковальни. В это же время в том же районе Айронфорджа, где и жил Ругерт, работала молодая портниха Калва Легкая Иголка, как прозвали её за дешевые и качественные портняжные товары, которые продавались в её лавке. Она не гналась за модными тенденциями, подобно другим швеям, она просто шила то, что нравилось, надежно, крепко и красиво. В общем, занималась любимым делом, и, казалось, была полностью счастлива. Однажды вечером она шла с работы с охапкой недоделанных заказов и сумкой, в которой в аккуратных плетеных шкатулках лежали нитки, иголки и различные предметы украшения. Калва по своей натуре была тихой, не буйной и старательной дварфийкой. С детства она вела себя отстраненно от остальных, росла она в Поселке Пивоваров, де юро очень шумном и веселом местечке. В большинстве вечеров родители её уходили гулять на почти ежедневные праздники, а она сама убегала глубоко в чащу и сидела там под какой-нибудь припорошенной снегом сосной, с улыбкой на лице вышивая или читая. И вот в один вечер Калва шла домой с работы, кротко себе улыбаясь и негромко напевая какую-то дварфийскую песенку. Иногда бывает, что листочки, текущие по реке под названием Жизнь пересекаются, цепляются черенками и плывут дальше вдвоем, вместе преодолевая все преграды и пороги. Так и случилось на одной из многочисленных узеньких улочках Айронфорджа, пестрящих бездомными в дряблых бесформенных одеждах, темноватыми личностями в капюшонах, норовящими всучить прохожему что-то в маленьких мешочках и заброшенными домами с заколоченными окнами, из которого нет-нет, да и выглянет какая-нибудь подозрительная физиономия. Вот и совершенно случайно на такой улице сошлись дороги непутевого, но счастливого своей тихой жизнью кузнеца Ругерта и тихой, непримечательной, казалось, ничем портнихи Калвы.
Сошлись и взгляды их, внимательные и веселые карие глаза молодого кузнеца и мягкие небесно-голубые очи швеи. Так, как кажется, просто образовалась еще одна образцовая дварфийская семья.

Глава Вторая
Годы шли, и мирная семейная жизнь также текла своей обыденностью. И часто в итоге в таких семьях появляются дети. Крепкий союз Ругерта и Калвы не стал исключением, и через полгода у них родился ребенок. Невероятны иногда виражи, которые выкручивает судьба. Некоторые ждут и жаждут какой-нибудь неожиданности или необычности всю жизнь, а другие получают такой фортель под нос, какой и врагу не поделаешь. Как сказано было выше, у Ругерта и Калвы родился сын. Но он был мертв. Комнатку, в которой проходили роды, не огласил пронзительный детский крик, открывающий путь кислороду в крошечные легкие. И не запустилось в ровной песне маленькое сердце в груди младенца. Ругерт мигом бросился вон из комнаты за священником, который находился в доброй паре кварталов от их дома. Но когда бледный как призрак кузнец и хмурый священник прискакали на баране к дому, и как активно не возмолял к Свету белобородый жрец – крохотное тельце оставалось мертво, как и было. Огонь в камине постепенно угасал, не поддерживаемый свежими дровами. Так и бледнели лица Ругерта и Калвы, с каждым мигом все четче осознающие, что сын их мертв, и ни какие силы более его не способны воскресить. Уж если и Свет отвернулся от этого чада, то ничего не способно вернуть его в этот мир. Да даже не вернуть, ведь этого ребёнка тут никогда не было, он родился уже не в этом мире, но в том. Не отведав ни прелестей этой жизни, ни её невзгод. Что и говорить, родители были в отчаянии. Казалось, что ярко-алая борода Ругерта даже чуть-чуть потускнела, как тускнеют листья в период октября-ноября. Внезапно сидевший понуро дварф резко вскинул голову, безумно сверкнули карие глаза и кузнец, ничего не промолвив, схватил бездыханный свёрток и вылетел из каморки. Обессиленная после родов Калва ничего не смогла сказать и просто тихо простонала, закрыв печально глаза.
А Ругерт, тем временем, быстро шел по ночным уже почти погрузившимся в дрёму улицам каменной твердыни. Глаза кузнеца застилали слёзы, а руки нервно дрожали, но всё равно крепко прижимали крохотный свёрток к груди. Чем ближе рыжебородый подходил к узенькому, утопающему в, казалось, прямо осязаемой тьме проходу, тем медленней становился его шаг. Эмоции – сильный катализатор. Но страх сильнее эмоций. А страх перед этим местом у почти всех обитателей Айронфорджа был огромен. Не то, что бы это место боялись в открытую. Просто о нём старались не говорить. Мимо него старались не ходить. И вообще каждый уважающий себя дварф старательно пытался выкинуть из своей хмельной головы это название.
Заброшенный грот.
Казалось, что может быть такого ужасающего в темных и грязных трущобах, которые есть в любом мало-мальски крупном городе. Всегда есть место, где скапливаются так называемые отбросы общества. Те, кому не нашлось места в этом радужном светлом мире. Те, кто по каким-то причинам не любит общество. Или оно его не любит. Но тут всё было иначе. Заброшенный грот всегда был окутан странной мистической дымкой. Странной и пугающей. Об этом местечке ходили недобрые слухи, мол некоторые его обитатели якшаются с демонами и прочей нечистой силой; другие тут варят различные зелья; в темных подвалах, опутанных паутиной, открываются ночью очень сомнительные заведения и прочее, и прочее. Что и говорить, если какому-то нерадивому гражданину взбрело в голову пройтись по зловещей каверне в темную пору, то он рискует остаться в лучшем случае без кошелька. В худшем – без головы.
И именно в эту злорадно ухмыляющуюся тьму шагнул Ругерт, постепенно покрываясь холодной испариной и начиная судорожно бегать глазами по тёмным углам. Походка становится уже не такой уверенной, руки начинают немного дрожать… В таких ситуациях поговорка о больших глазах страха кажется несусветной глупостью. Ругерт подошел к какому-то старому строению с тусклым газовым фонарём перед дверью и провел рукой по пыльной и грязной табличке, на которой был нарисован довольно улыбающаяся мордочка с козлиной бородкой и маленькими рогами. Надпись под изображением потрескалась и разобрать её не представлялось возможным. Но дварфу это было и не нужно, он переложил сверток с мертвым рёбенком в одну руку и другой отворил болтавшуюся на одной петле трухлявую дверь. За ней оказалось небольшое помещение, погруженное в почти абсолютный мрак, лишь на крошечной этажерке к углу горела уже почти растаявшая дешевая сальная свеча. Стены были заставлены высокими стеллажами из темного дуба, на полках поблескивали покрытые слоем пыли и плесени колбы, реторты и банки, в которых были жидкости, какие-то конденсаты.. и что-то, странно напоминающее голову, но от этой склянки кузнец постарался поскорей отвернуться. Когда глаза привыкают к сумраку, чуть дальше в комнате можно различить прямоугольный письменный стол, заваленный какими-то прогнившими и отдающими гнилью свитками, засохшими чернильницами, тлеющими ладанками и прочим омерзительным хламом. Дварф робко поднял глаза чуть выше и его карий взгляд встретился с двумя внимательно его изучающими зелеными глазами. Ругерт отшатнулся на полшага и кашлянул, пытаясь не показывать очевидный испуг. Глаза на секунду скрылись, послышался смешок и глухой сухой кашель. Обладатель изумрудного взгляда подошел поближе к свече и кузнец смог различить его черты. Это был гном. Лицо его было обрамлено копной седых клочковатых волос, которые сальными немытыми патлами свисали с плешивого затылка подобно сосулькам. На подбородке красовалось некое творение того же цвета, что и шевелюра, но разодрано это творение было так, что только человек с хорошей фантазией мог назвать это словом «борода». Под глазами карлика красовались два огромных лилово-синих синяка, которые постепенно переходили в рыхлый и покрытый оспинами нос. Гном чуть усмехнулся потрескавшимися губами и раздраженно одернул рукав мантии, которая когда-то, вероятно, была красивого бордового оттенка, но теперь она напоминала лишь капот какой-нибудь кухарки, на который та случайно вылила таз брусничного киселя. Гном вопросительно поднял одну бровь и облокотился на этажерку.
- Т..ты. Помнишь. Меня., - скорее спрашивая, нежели утверждая проговорил Ругерт.
- Конечно помню, человек, - карлик вновь сухо закашлялся, - чего надо?
- Ты… Ты говорил. Что ты всё можешь… Вот, - с этими словами кузнец дрожащей рукой протянул сверток с мертвым младенцем гному. Тот заметно оживился, заприметив рёбенка и нервно подрагивающими руками принял того. Пальцами с кривыми сломанными ногтями он раскрыл пеленку и провел указательным пальцем по шее младенца.
- Хочешь, чтобы он жил? – сухие губы вновь изогнулись в подобии улыбки.
- Д…Да, гном. Вот, - дварф отстегнул с пояса тугой кошель и положил его у свечи, - тут.. Пять сотен. Хватит?
Гном на этот раз рассмеялся, звонко и противно, от такого смеха обычно мурашки идут по коже и разум вспоминает самые ужасные картины.
- Да, хватит, - гном отдал ребёнка обратно Ругерту и вернулся в полумрак. Через мгновенье он вновь появился на свету с поблескивающим шприцом, примерно на полкубика наполненным зеленой искрящейся жидкостью. Уверенным жестом карлик свинтил колпачок с иглы и, проверив тщательно на пузырьки воздуха, подошел к младенцу. Уверенным, хоть и немного дрожащим движением гном пронзил тоненькую кожу и погрузил холодный металл иглы в сердце малыша. Нервно облизав губы, карлик сверкнул глазами и чуть надавил на поршень. И он, и дварф замерли на мгновенье. Через секунду, показавшуюся Ругерту столетием, крошечную каморку огласил резкий и высокий крик младенца, который обычно вызывает теплую радость у родителей, но сейчас у кузнеца от чего-то дрогнуло сердце. Но он мгновенно отогнал все темные мысли из головы и вымученно улыбнулся, утерев холодный пот рукавом со лба. Он поднял глаза на гнома, но тот уже отвернулся, и, судя по движениям руки, карлик вкалывал себе остатки зеленой жидкости в вену. Дварф постарался как можно быстрей ретироваться из этого помещения. Пулей рыжебородый кузнец несся сквозь уже начавший просыпаться Заброшенный грот, и в итоге без происшествий он добрался обратно домой. Конечно, молодой кузнец ни слова не сказал своей жене, а просто молча протянул ей ворочающийся и недовольно ворчащий комок. Да и зачем ей это было знать. Главное, что это дитя было живо, что оно хотело сейчас жить и то, что в сердце этой крохи таилась капля демонического вещества страшной силы было совсем неважно…

Зарисовки

Ружье

...костер уже выжимал последние джоули из задыхающихся углей, ночь опустила полы своей мантии на Лок Модан. Позднее лето, когда дни еще улыбаются солнцем, а ночью уже поддувают осенние холода. Рыжеволосый дварф сгорбившись сидел у костра и аккуратно чистил ружье. Перед ним на чистой, но кое-где пожелтевшей от масла тряпке были разложены детали ружья. Тускло блествшие смазанные части выглядели обманчиво мирно, словно детали какого-нибудь интересного, впрочем, бесполезного гномьего механизма. Но вот протерта пружина и умелыми руками дварф быстро, но спокойно собрал все части в единое целое. Орудие, которое в разные века кормило голодного охотника, освобождало земли храброго солдата. И которое убивало беспощадно и без тени зазрения. На прикладе из гладкого черного дерева было красивым шрифтом вырезано "BLOODBEARD". А чуть ближе к краю ружья, там, где приклад расширяется, грубо и неумело был вырезан череп. Без объема и теней, просто контур, глазницы, нос и устрашающе изогнутый рот, полный кривых зубов. Такие черепа дети рисуют, когда хотят изобразить пиратский флаг. Но в этом не было ничего смешного. От него веяло угрозой и холодом, безразличием и чем-то нечеловеческим, неживым, бездушным.
Дварф поднялся и покачал головой из стороны в сторону, разминая затекшую шею. Медленным, степенным движением предполагаемый потомок титанов извлек из кармашка напоясной сумки сделанную из белой кости куритетельную трубку. Простая такая трубка, с незатейливым орнаментом. Рыжебородый достал из другого кармашка немного табака и спокойно запихал его в трубку. Щелчок кремня, и вот над рощицей поднимаются уже два дымка, белесый от костра и зеленовато-черный от трубки... Ночь наступила.

Охота
Темная густая ночь плавно ложилась на Дан Морох. На одном из холмов близ Кхараноса стояла темная невысокая фигура. Отличить ее от статуи можно было лишь по вздымающейся груди под тяжелой кольчугой. Холодный и лишенный эмоций взгляд ледяно-голубых глаз был направлен куда-то вглубь темной чащи перед холмами. Вдруг откуда-то издалека раздался звук чего-то резко приближающегося. Мгновенье, и из-за деревьев появилось какое-то неясное белое пятно. Еще секунда, и уже можно было отличить белоснежного полярного волка с черным ошейником, украшенным шипами с палец длиной. Волк молнией взлетел к фигуре на вершине холма и замер у ног, уставившись в ту же точку, что и хозяин. Фигура качнулась и хрипло закашлялась. Откинув капюшон, дварф вдохнул всей грудью и задумчиво почесал рыжую бороду.
Ледяные глаза. Глаза, непривычные для сына гор, ибо обычно этот народ смотрит на мир ясными, иногда замутненными алкоголем, но всегда справедливыми и живыми глазами. Эти же глаза были небесно-голубого цвета. И были мертвы. Когда смотришь в них, то кажется, что по всему телу растекается холод, своими щупальцами заползая в каждую клеточку. Коленки начинают дрожать и Вы теряете самообладание. Да, именно такими ледяными глазами обладал рыжеволосый дварф. И такие же глаза, как ни странно, были у его спутника, волка. Лишь голубизна заменилась чистым янтарем. Глаза этой парочки были умны. Но в них читалась готовность на все. Отсутствие сковывающих эмоциональных и моральных рамок.
Дварф присел на колено и заглянул в глаза волку.
- Ну что, Ванг. Что ты видел? - рыжебородый закрыл глаза рукой и приложил вторую руку к глазам волка. Зеленая нить обвила мускулистую руку и из глаз волка мгновеньем переметнулась под густые рыжие брови.
Дварф убрал руки, встал, и посмотрел в сторону, откуда прибежал Ванг.
Сын гор усмехнулся.
-Значит, два дварфа. Пьяных в стельку. У одного ружье. Толстые мешки.
Рыжебородый поднял капюшон и надвинул его поглубже. Поправив ружье на плече, дварф щелкнул пальцами, и волк последовал за ним. Добравшись до подножья холма, подгорный отвязал ездового барана и вскочил на него. Что-то неразборчиво крикнув волку, дварф стукнул стременами и баран помчал его вперед. Волк белой молнией метнулся за бараном, и вскоре подозрительная пара скрылась за холмом.
***
Два достойных сына титанов сидели перед уже затухающим костром и, громко смеясь, пили что-то из небольшого бочонка, зачерпывая это "что-то" ковшами для воды.
Ледяные глаза следили каждым действием двух друзей. Заснеженный куст можжевельника надежно скрывал плотную облаченную в черный плащ фигуру. Холодный взгляд отметил каждый штрих представшей перед ним картины. И богато украшенную золотом попону стоящих неподалеку баранов. И набитые золотом кошельки на поясах дварфов. Накидка Лиги Исследователей на одном из друзей лишь на мгновенье вызвала на лице дварфа удивление. Опустив глаза на волка, статуей замеревшего у ног, дварф с минуту смотрел на него. Затем стрелок поднял глаза и, вскинув ружье, щелкнул пальцами. Моментально волк вылетел из кустов и бросился к дварфам. Короткий рык и волк уже вгрызается в шею первого, того, что без накидки Лиги.
- Имп, что за... - заплетающимся языком начал произносить второй, постепенно отползая от костра. Не зная, что ледяной глаз сейчас ловит каждое его движение, и уверенный палец уже почти нажал на спусковой курок. Выстрел. Звук падающего тела. И стайка клестов, разбуженная резким звуком, взлетела со своих гнезд...

P.S. Квента эта не завершена и не знаю, будет ли она когда-нибудь закончена. Пока не планирую создавать этого персонажа, хотя, может быть, ближе к лету...